Производственная компания Сонар
Охота без границ. Питерский Охотник. Сайт для всех любителей охоты и рыбалки

Вход

Верхнее меню

Теги

Сохатый

 

В России редко употребляют слово сохатый, а говорят обык­новенно лось (cervus alces). В Сибири же не поймут вас просто­людины, если вы сохатого назовете лосем; сибиряк выпучит на вас глаза и будет в неведении, не зная, про кого вы говорите, кого называете лосем. Но скажите - сохатый, и дело в шляпе - он поймет. Здешние инородцы, тунгусы, называют сохатого кондагай. Слово сохатый, как надо полагать, произошло от того, что рога этого зверя (быка) похожи на обыкновенную нашу соху, которую сибиряки, наоборот, сравнивали с рогами зверя и назвали «рогалюхой», точно так же, как сибиряки называют рассОшиной вершину пади (лога) или речки, разбившуюся надвое под острым углом. Откуда произошло слово лось, право, не знаю и не хочу философствовать, а то, пожалуй, как раз назовут метафизиком, Уж не потому ли, что сохатый, имея гладкую, короткую и жест­кую шерсть, на которой бывает заметен какой-то особенный лоск, «лоснет», лоснится. В настоящее время сохатых стало го­раздо меньше, чем во времена старые, сиречь в старину, то есть как в старину - 50, 60 тому назад, только? К сожалению, это не пристрастие стариков охотников к своему времени, нет, а всем известная горькая истина!! Доказательством этому служат в здеш­нем крае находимые в лесах, глухих непроходимых тайгах, во множестве старые, полусгнившие сохатиные рога, между тем как свежих попадается очень немного. Полагаю, что это уменьшение зверей заметно еще в большей степени в Европейской России. Надо видеть здешних старожилов, стариков промышленников, с каким они увлечением, жестами, манерами рассказывают про старые годы, и притом не голословно, а доказывая фактами свои похождения и ратные подвиги на поприще страстной охоты. Право, в это время морщины их разглаживаются, спины распрям­ляются, потухшие глаза заблестят огнем юноши, явится моло­децкая удалая осанка - так и видишь их, каковы они были лет 30 или 40 назад...

При первом взгляде на сохатого является желание сравнить его с настоящим северным оленем, но, рассмотрев его попод­робнее, нельзя не заметить огромной разницы решительно во всем, не говоря уже о величине, которая первая бросится в глаза при сравнении. Действительно, она достойна замечания. Матерый сохатый, бык, по крайней мере в 2,5 раза более северного оленя и вытягивает до 30 пуд. Но такие мастодонты нынче в диковину, пудов же 20, 25 и в настоящее время не редкость. Сохатый - зверь такой величины, что может стать в ряду всех доныне живу­щих тварей по всему миру, которые замечательны своей массивностию и силою. Конечно, в настоящее время по своей вели­чине из числа зверей, наводняющих Сибирь, сохатый должен занять первое место.

Сохатый весьма высок на ногах и потому при всей массивно­сти кажется как бы коротким и не так толстым. Огромная его шея относительно всей фигуры сохатого коротка; она имеет неболь­шую гриву, которая бывает только у быка. Волоса, составляющие гриву, темного цвета, гораздо короче конских и расположены по обе стороны шеи. Голова сохатого очень длинна, но узка, с большими живыми темными глазами. У большого быка нередко голова от ушей и до конца губ бывает длиною почти в ручную са­жень, а весом до двух и более пудов. Многие промышленники по весу головы сохатого узнают вес всего мяса, заключающегося в туше. Обыкновенно приходится такая пропорция: если голова весит более двух пудов, то туша потянет более 20 пуд.; если голова два пуда, мяса - 20 пудов; голова в полтора пуда, туша - в 15 пуд. и т. д. Рот сохатого огромнейший; он усажен до того крепкими зубами, что при ударе об них огнивом вылетают искры, как от кремня. Он напереди, в верхней челюсти, зубов не имеет. Верхняя губа сохатого чрезвычайно толста, мясиста, длиннее нижней на столько, что отвешивается наружу; она очень вкусна и славится как лакомый кусок между гастрономами. Уши соха­того довольно длинные, по фигуре и положению они сходны с коровьими. Под горлом сохатый имеет нарост с кулак величи­ною, который здешние промышленники называют серьгою; он приятно сладковатого вкуса и может поспорить в этом с про­славленною губою.

Летом, когда шкура вылиняет, сохатый имеет бусую шерсть на боках, бурую на голове и ногах. По спине идет почти черный ремень, оканчивающийся у хвоста; последний чрезвычайно ко­роток, составляет как бы зачаток, покрыт длинною бурой шер­стью. Зад сохатого красноватый, резко отличающийся от боков и спины. Некоторые из здешних промышленников предпочитают сохатиный хвост и губе и серьге. Его надо жарить в шкурке и, когда поспеет, дать немного остыть и тогда уже очистить и есть, иначе он весь вытечет на огне, потому что состоит как бы из сплошного жира.

Зимою сохатый бывает более темного цвета и издали даже чернеет, тогда как летом, в особенности по утрам, до солнышка, когда еще не обсохла роса, сохатый кажется как бы серебряным. Самка, или, как говорят здесь, матка редко достигает до весьма значительной величины и, самое большое, весит около 20 пуд. Гри­вы, серьги и рогов она не имеет, а следовательно, не так красива, как бык, который всегда бывает выше ее на ногах, статнее, креп­че и отважнее. Природа дала ему твердую оборону в огромнейших рогах, крепких зубах и мускулистых, сильных ногах. Действи­тельно, огромные рога сохатого достойны особого внимания и рассмотрения. У большого быка размер их чрезвычайно велик: между конечными отростками рогов нередко бывает более двух аршин расстояния, а сами рога весят иногда до полуторых пудов. У молодых сохатых после рождения рога начинают расти через следующую зиму на другую, то есть через полтора года. Появление их заметно уже со второй зимы возраста зверя или в конце второго года после рождения; именно в феврале месяце появляются на голове, где должны быть рога, небольшие возвы­шения под кожей, которые некоторые из здешних промышленни­ков называют опУпками. В великом посту опупки лопаются и из них выходят молодые, первые рога. По этому случаю здесь есть тоже особое выражение, говорят, что рога проникаются. Рога же эти в Забайкалье зовут не спичками, как в России, а сойками. При спадении сойков на третий год возраста у молодых сохатых вырастают уже рога, то есть сойки раздвояются или растрояются и начинает образовываться так называемая лопата. На четвертом году лопата делается шире и рога уж бывают о 5 и 6 отростках, которые получают настоящую фигуру и выходят из той беспорядочной формы, которую рога имели на третьем году воз­раста сохатого. На пятом году рога принимают настоящий вид и имеют от 7 до 10 и 11 отростков на каждом роге, так что на обоих считается иногда до 20, 22 и более отростков. Часто случается, что на одном роге сохатого бывает 5 отростков, а на другом 7 или на одном 9 или 10, а на другом 11 или 12. Вот почему в России и принято считать отростки на обоих рогах вместе, то есть ведет­ся счет всем отросткам, находящимся на голове сохатого; и этот счет вернее сибирского, где считают отростки по одному какому-нибудь рогу, как я и говорил в начале описания рогов.

Вообще все сохатые, старые и молодые, роняют рога еже­годно, зимою, почти в одно и то же время, обыкновенно около рождества Христова; разница бывает небольшая, после чего на голове их остаются только одни корни рогов, которые называют гроздами (грозд), почему в это время, время безрожия, сохатого быка издали трудно отличить от матки. В великом посту рога снова начинают расти и растут чрезвычайно скоро, так что месяца в полтора и много два достигают почти до настоящей величины. Весною рога на оконечностях мягки, имеют вид желваков и покрыты все, начиная от венчика, находящегося на самом грозде и состоящего из ряда небольших роговых желвачков, кожею тем­ного цвета, которую промышленники называют разно: одни - рубашкой, другие - сорочкой; в России ее зовут, кажется, лыком. В начале лета желваки эти начинают постепенно утончаться, твердеть и принимать вид сойков или отростков. После чего кожа или рубашка лопается и сходит уже окончательно летом, не ра­нее августа. Тогда рога затвердеют, как кость, и примут настоя­щие размеры. Кроме того, сохатые сами ускоряют время спаде­ния рубашки, потому что таскать на себе такие огромные рожищи тяжело и без сырой кожи; они нарочно трутся рогами около деревьев, пилят, как говорится, и тем сдирают с рогов рубашку, которая и отрывается большими лохмотьями или, как здесь вы­ражаются, лавтаками. Говорят, что сохатые сами съедают эту ко­жу, а для чего - неизвестно. Не придает ли она им особенной похотливости? Ибо известно, что китайцы, народ в высшей сте­пени сладострастный, из молодых рогов здешнего изюбра, на­зываемых пантами, и сайгачьих приготовляют сладострастный конфертатив, так сильно действующий на половые органы чело­века. Точно так же сохатый зимою ускоряет спадение рогов, которые, постоянно ослабевая на грозде, спадают от легкого прикосновения к деревьям. Старые звери теряют рога ранее, чем молодые, равно как и начинают они расти у них раньше, чем у молодых. У слишком старых сохатых рога толще, кудрявее, от­ростки тупее, грозд площе, чем у середних, а зубы желтее и не так остры, глаза не так блестящи и менее выпуклы. Не могу не срав­нить рога сохатого и здешнего изюбра с деревом, как по фигуре, так и вырастанию; явления одинаковы, начиная с сойков и молодого тонкого ствола деревца и кончая большими ветвистыми рогами и большим кудреватым деревом: зимою они увядают, весною оживают, а летом достигают полной красоты и силы.

Несмотря на такую большую голову, увенчанную огромными ветвистыми рогами, и высокий рост зверя, сохатый чрезвычайно быстро бегает по самой чаще леса, не задевая рогами, которые он, приподняв голову кверху, как бы прикладывает на спину и тем самым ловко отводит сучки и ветви деревьев. Самая лопата у больших быков бывает величиною ладони в три и более. В За­байкалье сохатиные рога почти не имеют никакого значения в торговом отношении и нередко просто бросаются на месте добы­чи зверя, потому что тащить их на вьючных лошадях неловко, да и лишняя тяжесть. Редко бывают такие случаи, что сохатого убьют в таком месте, куда можно приехать на санях или в телеге, чтобы увезти добычу. Рога идут здесь изредка на домашние по­делки и потребности промышленников; из них делают черешки к ножам, рукоятки и разные безделушки. Копыта у быка сохатого круглее, чем у матки, и в следу бывают величиною почти с обык­новенную тарелку.

Известно, что быки (волы) овцы и лошади подвержены в летнее время укушению особой породы мух, которые называются оводами (oestris ovis - bovis, gastrus equi) и что эти оводы для размножения своего рода кладут яички вблизи рта и носа жи­вотных или прокусывают им кожу снаружи и кладут яички в эти отверстия, где вышедшие личинки или проходят в тело животных, в желудок, в легкие, в лобные пазухи и т. п., или остаются под кожею и кормятся вполне за счет животного, в теле которого они поселились. Потом личинки пред переходом в куколку выходят из этих полостей и мест или вместе с остатками пищи проходят весь кишечный канал животного и падают на землю, в которую зарываются и там уже окукляются. Те, которые кладут яички под кожу, производят подкожные нагноения, которые приметны сна­ружи в виде опухоли и излечиваются сами собою, когда личинка выйдет прочь. Этому же самому подвергаются и сохатые, изюбры, козюли и друг. звери, а именно оводы (oestr. tarandi) перед ли­нянием зверей прокусывают кожу сохатых и кладут в эти от­верстия яички, из которых к новому году или несколько позже у зверей заводятся подкожные угри, т. е. черви величиною в пол­вершка, белого цвета, с черною головкою. Места, где сидят чер­вячки, делаются приметными еще с осени, а зимою они представ­ляют собою бугорки, весьма заметные снаружи и бывающие ве­личиною около дюйма. С наступлением теплого времени червячки эти вываливаются чрез отверстия на землю; кожа зверя в это время бывает вся в дырах, как бы простреленная дробью, почему и ценится дешевле целой. Число отверстий на шкуре зверя по­кажет число бывших под ней угрей, потому что каждый червячок сидит отдельно в своем подкожном помещении. Отверстия эти в большем количестве бывают на хребте и верхних частях боков и называются здесь свищами. Замечено, что те звери, у которых свищей нет (больше старые), сыты и жирны не бывают; те же, у которых с осени появились угри и впоследствии образовались свищи, бывают иногда чрезвычайно жирны и сыты, так что это обстоятельство служит дикому зверю в пользу, заменяет как бы фонтанели и очищает его от худосочия.

Нельзя не удивляться еще более следующему обстоятельству, которое достойно наибольшего внимания и рассмотрения: каким образом заводятся черви в носу, в самых ноздрях зверя и в горле? Но это факт ничем не опровержимый. Именно с появлением пер­вой зелени у зверей появляются в носу черви желтого цвета с черной головкой такой же величины, как и первые, вследствие чего в это время звери худо слышат носом, обоняние их при­тупляется, и они непрестанно чихают и фычкают ноздрями, чем помогают червям скорее выпадать наружу. Летом от этих гостей они освобождаются, зато к ним на постой являются дру­гие, подкожные, о которых говорено выше.

Замечено, что червяки выпадают из зверей преимущественно на солновсхдде, как бы зная то, что если им выпасть до солнца, то они могут замерзнуть от холодных утренников, не успев спря­таться в землю, где будет производиться их окукление, а если в самый жар, то могут засохнуть от палящих лучей солнца!..

Здешние промышленники думают, что подкожные черви частью проходят в горло и выходят ноздрями. Мне кажется, что это нелепость, которая очевидна уже потому, что черви подкожные и черви носовые весьма различны между собою по виду.

Мне рассказывал один достоверный промышленник, что он, убив однажды сохатого, тотчас подбежал к нему и заметил, как из его ноздрей выползли два овода и улетели. Ясно, что они забра­лись к нему в ноздри еще тогда, когда он был жив, ибо нельзя пред­положить, чтобы они залетели в продолжение нескольких секунд падения, предсмертных судорожных движений и самой смерти.

Сохатый живет обыкновенно в страшных непроходимых тайгах и трущобах сиверов, в удалении от жилых мест. Он редко выходит из темных вертепов на голые солнцопёчные увалы, а тем более в степные и луговые места. Подобный случай я знаю только один. В 1861 году в окрестностях кличкинского серебря­ного рудника, лежащего в узле гор, тянущихся с запада на восток и называющихся Кличкинскими, почти совершенно безлесных (в Нерчинском горном округе), верстах в 25 от него, на р. Урунгуе, или Урулюнгуе, текущей по весьма широкой пади, прини­мающей вид степи, летом тунгус убил сохатого быка довольно значительной величины. Случай этот, как небывалый еще доныне в этой местности, удивил всех и глубоко запечатлелся в памяти каждого жителя этого уголка Забайкалья. Теперь он, как небы­валая редкость, глубоко начертится в летописях истории этого края и будет передаваться изустно из рода в род, из колена в ко­лено, а, быть может, со временем и составит предание, которое будет повествоваться будущими старожилами... Дело было так. В один летний день, рано утром, тунгус пас баранов на голой степной возвышенности, прилегающей к пологим берегам р. Урулюнгуя. Он был верхом и с винтовкой, заряженной маленьким (тарбаганьим) зарядом. Как вдруг тунгус вдали, на крутой пока­тости противолежащей горы, увдел какого-то зверя, совершенно не знакомого ему, как кочующему жителю Даурских степей. Сперва он принял этого зверя за тымЕна (верблюда), но потом, вглядевшись хорошенько, увидал у него рога. Любопытство овла­дело сыном степей. Он решился оставить свое стадо и поехал смотреть диковинного зверя. Подъехав ближе, он увидал, что это зверь дикий, не степной. Не долго думая, тунгус слез с коня, пустил его на траву, а сам зашел с противоположной покатости горы, выглянул из-за каменистого гребня вершины горы и увидал на другой ее покатости, в нескольких саженях от гребня, пасуще­гося сохатого.

Понаслышке тунгус узнал, кого он встретил, и сначала испугался, но потом собрался с духом, насторожил винтовку, прицелился, выстрелил и попал сохатому прямо в лоб. Зверь покачнулся и устоял на ногах - пуля не пробила лобной кости и только ошеломила сохатого. Тунгус, суеверное дитя степей, не по­няв, в чем дело, сильно испугался, но, опомнившись, догадался и столкнул с вершины горы огромнейший камень, который, раз­бежавшись сильнее и сильнее, попал прямо в зверя и сшиб его с ног. Тогда тунгус проворно зарядил боевой заряд и дострелил полумертвого зверя. Нужно было видеть торжество тунгуса и удивление других, когда тунгус приехал в юрту, рассказал про свою невероятно счастливую охоту и звал на помощь, чтобы общими силами разнять на части небывалую в степях дичину и привезти ее к переносному тагану. Случай этот быстро разнесся по необо­зримому пространству широкой степи, с которой со всех улусов и временных стойбищ десятками съехались тунгусы в походную юр­ту победителя, чтобы отведать незнакомого им сохатиного мяса и запить его вином своего приготовления - аракОй (сделанным из молока). До сих пор неслыханное появление сохатого в степи остается у всех загадкой. По рассказам лиц, евших этого зверя, известно, что мясо его было слишком грубо, черство и сухо.

Сохатый большею частию держится в чернолесье и не любит хвойных лесов, потому что в последних ему мало пищи. Он пи­тается преимущественно молодыми побегами и прутьями не­больших дерев, как-то: березы, осины и др. Молодой осинник и тальник составляют для него лакомство. Вот почему зверь этот держится преимущественно в березниках и осинниках. Кроме того, он ест мох зеленого цвета, который растет на камнях. Травы, грибов, ягод и других плодов скудного севера он в пищу не употреб­ляет. Вот почему сохатый постоянно держится в лесу и на луго­вые открытые места не выходит, исключая немногие случаи, о которых будет сказано в своем месте.

Как ни высок сохатый на ногах и как ни длинна его шея и морда, но все же бы ему не достать было вершинок молодых березок, которые годны на оглобли, а следовательно, значитель­ной толщины и вышины, если бы при этом сохатый не употреблял хитрости, тесно связанной с огромной массой и тяжестию его корпуса. Он поступает очень просто: нагибает деревцо не ртом, а находит на него, пропуская его между передними ногами, от­чего деревцо, конечно, нагибается, а сохатому чего нужно: он тот­час подвигается по нему до сучков и веточек и ест их сколько захочет. Когда же доберется таким образом до вершины, то с особенной жадность скусывает ее и освобождает оголенное деревцо, которое мало-помалу выпрямляется, приходит в перво­начальное свое положение, но уже не имеет той жизни и эффекта: вершины у него нет, ветки обкусаны, что же хорошего, какая же красота*? Нередко такие деревья совсем пропадают и прощаются с жизнию навеки, а многие из них ломаются под страшной тя­жестью сохатого, особенно в сильные холода. Вот почему грудь у этого зверя всегда почти голая, расцарапана до крови, с бо­лячками и коростою; особенно зимою мерзлые деревья при наги­бании нелегко повинуются сохатому и требуют большего усилия, чем летом, когда они гибки и мягки. Эти-то обкусанные деревья и служат верным признаком при отыскивании места жи­тельства сохатых; деревья эти видны издали, и обмануться не­возможно. Опытный охотник никогда не ошибется в том, когда деревцо скушено, давно или недавно, стоит только посмотреть самый излом веток, который тотчас и покажет истину. В зим­нее время этот признак почти не нужен, потому что след покажет лучше его, но летом след различить довольно трудно, особенно во мху, в ягодниках, да и вообще там, где нет голой земли или грязи; тут нужно иметь много опытности и навыку, нужно быть лесным сибирским туземцем, орочоном, а это трудно и невозможно для нашего брата. Орочон вырос в лесу, в тайге, тут и состарился, тут его колыбель, тут и могила! Он в состоянии летом выследить белку, не только сохатого, а нам этого никому не сделать; с нас довольно и того, если мы по скусанным деревцам узнаем место жительства зверя и определим приблизительно время, когда де­ревцо скушено, а следовательно, далеко или близко находится со­хатый. Нужно смотреть, засохли листья или нет. Свежий излом веток или старый?.. И прочие признаки, которые покажут охот­нику долговременная практика и свои собственные наблюдения. Нужны только терпение и внимание, что непременно явится само собою у страстного, горячего охотника, в особенности если да еще ко всему этому присоединится нужда-матушка!.. О, эта нужда та­кой рычаг, который в состоянии поворачивать огромные тяжести... Она-то и играет такую важную роль в классе простолюдинов, в быту бедных промышленников. Это - магическая сила, кото­рая часто заставляет учиться тому, к чему ты не способен, не имеешь влечения, но послушаешь ее, то хотя и трудно будет, а посмотри, можешь сделаться мастером этого незнакомого, не­любимого дела. Не все превосходные сибирские промышленни­ки - охотники в душе, нет! Половина их охотники из-за нужды. А посмотрите на них в лесу, и вы, наверное, не отличите их в удаль­стве и уменье от истых страстных охотников, но загляните по­глубже в их душу, если вы сумеете это сделать, и тогда тотчас увидите огромную разницу. Истый страстный охотник - везде охотник, и в избе, и в поле за сохой. Словом, везде, везде! Ко­нечно, такой промышленник уж должен стать выше охотника из-за нужды... Не всякий музыкант тот, который играет на скрипке!.. Не всякий и охотник тот, который метко стреляет из ружья!.. Но я заболтался, экая страсть болтать, прости, читатель. Позволь, докончу мысль: грешно перед собою не высказать того, что ду­маешь, и не поделиться тем, что знаешь. Именно скажу еще, что вследствие ее, то есть нужды, промышленник доходит сам без помощи старых и опытных охотников до мелких подробностей и других тонкостей, сам узнает тайны природы и ее сокровища.

* В тех местах, где березник мелкий, сохатый нагибает деревца подбородком или прямо достает верхушки их ртом, которые и скусывает.

Нельзя не заметить, что вырастание рогов у сохатых и дру­гих рогатых зверей имеет тесную связь с их похотливостию. Действительно, молодые сохатые входят в течку только тогда, когда они получат рога, то есть на третьем году своего возраста, следовательно, тогда, когда они обматереют и получат надле­жащую силу и крепость. Кроме того, на похотливость имеет еще влияние и отучнение, или ожирение, зверей. Жировые вещества, накопляясь в лето около детородных членов, скорее возбуждают их к совокуплению. Вот почему течка сохатых сухих, не успевших в лето отучнеть наравне с другими, бывает несколько позже. Действительно, течка сохатых бывает тогда, когда они успеют заправиться, как здесь говорят, то есть после лета, после хорошей пиши. Именно она начинается несколько ранее изюбриной и позже козьей, то есть с половины сентября, и продол­жается почти до половины октября. Время это не всегда посто­янно, оно зависит от состояния погоды и продолжительности лета; чем оно продолжительнее, тем позже наступает гоньба, и наоборот, чем ранее наступит холодная осень, тем скорее начнется течка зверей. Разница эта бывает иногда до двух недель.

Так как сохатый бык в обыкновенное время живет отдельно от матки, то за неделю перед началом гоньбы он начинает токо­вать, то есть ходить по лесу и голосом звать матку, которая, в свою очередь, в это время тоже ищет быка, но не токует. Сохатый во время тока как-то особенно мычит; звуки у него выходят ко­ротко, отрывисто и довольно громко, так что в тихую погоду, осо­бенно ночью и по зорям, версты за две можно слышать сохатиное токованье. Сохатые гонятся преимущественно на марях (смотр. объясн.), выбирают более чистые места под гривами (то же), утесами и никогда не гонятся в глухих, таежных местах. Во время течки бык почти ничего не ест и бывает до того тучен, что не мо­жет заскочить на матку. Надо заметить, что сохатый всегда го­нится с одной маткой, исключения чрезвычайно редки, и беда, если явится другой любовник: между соперниками поднимается страшный бой, на который матка смотрит хладнокровно и обыкно­венно в это время спокойно лежит в стороне или кормится. Бой­цы сначала долго ходят, роют копытами землю, мотают рогами, мычат и издали пугают друг друга; и если не видно уступки ни с той, ни с другой стороны, быки с яростию и неистовой злобой бросаются друг на друга, ударяются рогами об рога так крепко и сильно, что более чем за версту бывают слышны звуки, похожие на то, как бы кто бил доскою в доску. В подобных сшибках не­редко рога переламываются пополам и отлетают на несколько сажен в сторону от места побоища. Если быки не равны силами, тогда бой кончается обыкновенно скоро: сойдутся раза два или три, а после того слабейший тотчас убегает и оставляет матку во владение сильнейшему. Совсем другое бывает, если быки равно­сильны: бой происходит сутки и более и нередко кончается тем, что они так заплетутся рогами, что уже сами собой не в состоянии разъединиться, вследствие чего, выбившись из сил, падают на землю и потом пропадают с голода и от изнеможения. Тогда матка, причина смерти двух кавалеров, переходит во владение дру­гих. Если матка холодна к ласкам своего супруга долгое время, то подвергается побоям: сохатый начинает ее бодать рогами, кусать зубами и бить задними и передними ногами. Такая напу­ганная самка чрезвычайно боится своего сурового любовника; достаточно одного сердитого взгляда быка, как она уже начинает громко мычать и этими далеко слышными звуками частенько открывает место течки сохатого. Если же она нежна и внимательна к его ласкам, он ее лижет и тихо щекочет рогами. Если во время течки никто не помешает счастливой чете насладиться вполне су­пружеством, то сохатые все это время живут на одном месте и никуда не ходят, так что вытопчут траву на большом простран­стве и сделают целые Утолоки, как во дворе; некоторые называют эти места токовищами. Сохатый во время течки почти ничего не ест и под конец оной изъяруется до того, что едва-едва ходит, а по окончании ее лежит несколько дней на одном месте и никуда не отходит. Уши сохатого быка в гоньбу всегда бывают опущены, равно как и голова. Если матка кормится, бык обыкновенно медленно похаживает за ней и тихонько мычит короткими, от­рывистыми звуками, которые тоже нередко открывают опытному охотнику место сохатиной течки. Молодые сохатые в течку при­ходят несколько ранее старых, не так изнуряются, как последние, и скорее поправляются. Во время самой гоньбы они не мычат, как бы зная, что на их голос прибегут старые, отнимут матку и не дадут насладиться супружеством. Часто случается, что старые самцы дерутся между собою, а молодой, подметя кро­вавую сцену, подберется к самке, сделает свое дело - и был та­ков. Но старые самки не любят молодых самцов и предпочитают старых, которые похотливее и горячее первых. Молодые же матки начинают гнаться, или, как здесь говорят, обганиваться, пре­имущественно с молодыми кавалерами. Самки и самцы, первый раз поступившие в течку, вообще здесь называются промышленниками первопУтина. Если самец вошел в течку, узнать не трудно: тогда длинные волосы, составляющие кисть около детородного члена, потемнеют и распушатся на стороны; самка же, вошедшая в течку, носит зад шире обыкновенного.

Если случится найти двух сохатых во время их течки, то нужно стрелять матку, потому что бык, отуманенный супружескими ласками прекрасной особы, не услышит выстрела, но еще начнет бодать свалившуюся подружку, а если и убежит от выстрела, то скоро воротится к ней, стоит только спрятаться охотнику и не под­ходит к убитой матке. Если же сперва убить быка, то самка убежит и не воротится. Она боязлива, да и знает, что вскоре найдет себе другого супруга. Действительно у сохатых самцов гораздо больше встречается, чем самок, тогда как у изюбров и козуль того незамет­но. Кроме того, мясо быка сохатого во время течки почти не годно к употреблению в пищу. Во первых, потому, что оно имеет непри­ятный запах, а во-вторых, оно худо, мягко, как-то бывает ослизло и скоро портится, так что годна только одна шкурка, из которой в Забайкалье выделывают превосходные половики (замшу), а из них шьют штаны, дАшки (род сюртуков), и в особенности из такой шкуры приготовляют крепкие унты, олочки и прочую обувь, которая носится только зимою и выслуживает три, четыре и пять зим без починки. На подошвы употребляется преимущественно шея зверя, как здесь говорят, шЕина, потому что кожа на ней тол­ще, нежели где-либо в другом месте шкуры, ибо шея зверя перед началом гоньбы сильно толстеет, а кожа на ней грубеет и делается несравненно крепче и прочнее. Мясо же матки вкусно во всякое время года и годно к употреблению в пищу даже во время самой течки, которая продолжается недели три и более. Уже во время токования сохатые до того разгорячаются, что, бегая по лесу и отыскивая матку, прибегают часто к пасущимся в лесу лошадям промышленников, так как, завидя их издали, принимают за сохатиных самок, особенно если лошади сходны цветом шерсти с сохатыми. Надо полагать, что самое совокупление сохатых совершается ночью, потому что я не слыхал ни от одного про­мышленника, который бы похвастался тем, что видел их сово­купление.

Сохатиная матка носит около 8 месяцев, так что в конце ап­реля или начале мая находят уже молодых телят. Самка пред разрешением мучится и телится обыкновенно в густом лесу, для чего себе особого места не приготовляет, ровно как и для теленка не делает спокойного, мягкого логова, а телится прямо на траве или на мху. Новорожденный теленок в первые дни своего воз­раста бывает чрезвычайно слаб и дня два лежит на одном месте, под строжайшим наблюдением матери, которая в это время нику­да не отходит и кормится тут же, около теленка. Как же только он окрепнет и в состоянии будет ходить, мать тотчас перево­дит его на другое место, более скрытное, и все-таки далеко не отходит. Теленок, оставленный матерью и хитро ею спрятанный в густой лесной поросли, во время ее отсутствия лежит крепко и без матери никуда не отходит, а дожидает только ее возвраще­ния, чтобы досыта насосаться молоком и насладиться материн­скими ласками. Во все время выкармливания теленка молоком матка имеет довольно большое вымя, как у коровы, на котором тоже четыре соска: два передние - большие, а два задние - ма­ленькие; последние теленок не сосет, а питается только из перед­них. Молоко у сохатых белого цвета, немного синеватое и жид­кое. Через неделю, а иногда и более матка начинает водить с со­бой теленка, который уже получает столько силы и крепости, что в состоянии следовать за матерью, а в случае опасности убе­жать куда-нибудь и спрятаться. Но сначала она водит его с со­бой недолго, обыкновенно рано утром, а на день кладет отдыхать. Мать часто кормится одна, а наевшись, возвращается к тому мес­ту, где оставлен теленок, и издали зычным голосом выбегает на ее зов.

Отелившуюся лосиху узнать не трудно уже потому, что она не так толста, как стельная, по выражению здешних промышлен­ников - не так сдушиста; вымя у нее большое, соски тоже, а сама она делается смелее обыкновенного. В это время она подпускает ближе к себе человека и хитро отводит его от телен­ка, спрятанного где-либо под кустом, под валежиной и т. п.; она обыкновенно, завидя врага, сама выбегает к нему навстречу, но, не добежав, сначала быстро поворачивает в сторону, показы­вая, что она как будто испугалась, а потом тихо бежит, дабы враг погнался за ней, но после, когда успеет заманить неопытного охотника за собой в погоню, стремглав бросается вперед и ухо­дит, а там издали наблюдает за его движением, и если заметит, что враг направился к тому месту, где спрятан теленок, снова пуска­ется на подобные же хитрости. Таким же образом она отводит и обманывает собак. Вот почему охотнику, желающему приоб­рести и теленка и матку, отнюдь не следует гоняться за послед­ней, а настойчиво отыскивать теленка, а поэтому и нужно заме­чать то место, откуда в первый раз выбежала матка. Найдя те­ленка, можно надеяться убить и мать, стоит только покара­улить ее около места, где лежал теленок. Точно так же, если в первый раз удалось убить самку, нужно дожидать и теленка, ибо взрослый теленок непременно отыщет мать и сам придет к охотнику на пулю.

Молодого теленка, спрятанного матерью, трудно отыскать в густом лесу, особенно без собаки, потому что он лежит чрез­вычайно крепко; несколько раз пройдешь мимо него и не заме­тишь, разве острое чутье собаки отыщет плутишку и заставит его выскочить из тайника, а меткая пуля положит его на месте, не дав ему расцвесть и насладиться жизнию...

Сохатиный теленок обыкновенно бывает красноватого цвета, с поперечными желтенькими полосками по бокам, весьма кра­сивой наружности - стройный и статный, высокий на ногах и веселый взглядом - бравый, баской или щепоткой, сказал бы сибиряк. Двухмесячный сохатиный теленок уж так крепок, что всюду следует за матерью, ест мох и новые побеги молодых деревьев. Он оставляет свою мать только во время течки и ходит в это время с молодыми лосями, которые не входят в гоньбу, то есть с прошлогодними телятами; по окончании же течки снова безошибочно находит свою мать и ходит с ней до весны; если же она будет убита, он остается сиротой с молодыми соха­тыми.

Я забыл сказать, что у сохатых бывает по одному теленку и в весьма редких случаях два. Говорят, что молодая матка, разрешившаяся первым теленком, бывает такой скверной ма­терью, что нередко бросает свое детище и не кормит, так что теленок пропадает с голоду. Совсем другое бывает с тою маткою, которая не в первый раз разрешилась от бремени и уж не одного теленка выпоила своим молоком и сохранила от всякой напасти, не дорожа своею жизнью и заботясь только о своем детище. Такая самка дорожит своим теленком и нередко, накормив его досыта, играет с ним, бегает за ним или от него, скачет, лижет и голубит его, как нежная мать... Надо самому украдкой видеть такие проделки и материнские ласки дикого зверя, чтобы вполне оценить их. Такие вещи описывать слишком трудно, и, мне кажет­ся, никогда никакое перо не в состоянии выразить того эффекта, той жизни, свободы, тесно связанной со страхом, тех непринуж­денных, милых, грациозных движений, когда все тихо и спокойно, и тех минут невольного страха, быстрых, отрывистых движений, недоверчиво устремленных глаз и наторащивания ушей в ту сто­рону, где что-нибудь треснет, щелкнет, зашевелится, зашарчит или послышатся голоса охотников, конский топот, лай собак и проч. Надо быть страстным, горячим охотником или наблю­дателем природы, чтобы вполне взвешивать и понимать такие минуты, так редко попадающиеся на глаза человеку!..

В 185... году мне случилось быть на охоте с одним тунгусом, славным промышленником, неподалеку от Ашиньгинского погра­ничного пикета (верстах в 50-60 от Бальджиканского погра­ничного караула на китайской границе). Это было в начале весны, когда солнышко оживило природу, отогрело окоченевшие деревья, пустило новую траву и распустило по воздуху ароматный запах лиственничного дерева... Рано утром, на солновсходе, шли мы по крутому увалу над густо заросшей падушкой (лог, ущелье) и, переступая шаг за шагом, выглядывали по зеленеющему склону горы диких коз, которые по утрам в это время выходят кормиться на свежую зелень. Пройдя уже почти весь увал и достигнув вершины лесистой падушки, мы стали тихонько разговаривать, как вдруг на дне пади нам послышались тихие звуки, похожие на стон человека. Невольная дрожь пробежала по моему телу! «Слышишь?» - спросил я почти шепотом тунгуса и указал рукой в ту сторону, где слышались звуки. «Слышу», - отвечал тунгус и погрозил мне винтовкой, глядя в то же место, и потом шепотом проговорил: «Это там стонет матка кандагая». Тихонько, на цы­почках спустились мы с увала в густую падушку и пошли на звуки, которые становились все яснее и яснее по мере того, как мы подвигались вперед. Дойдя до валежины, огромной упавшей лист­венницы, мы увидали саженях в 50 или 60 от нас лежащую матку-сохатиху, которая и стонала. Тунгус взял меня за руку, молча отвел в сторону и объяснил, что она так мучится перед родами, непременно скоро отелится и с этого места никуда не уйдет. В тот день мы воротились домой и никого не убили. Через неделю от­правились к тому месту, где оставили матку, подкрались к той самой валежине и притаились. Прошло с час времени, как вдруг в вершине падушки сильно треснул сук. Тунгус толкнул меня локтем и взялся за винтовку. Немного погодя послышался снова треск и потом шорох; в это же время из-под вершины противо­положно упавшей березы выскочил теленок, потянулся, отряхнул­ся и пошел в ту сторону, где слышался приближающийся шорох. К нему навстречу выбежала матка и, полизав его, стала соситъ, т. е. кормить молоком. Я до того растерялся и загляделся на эту живую картину, что вскрикнул и соскочил с места, когда у самого моего уха раздался выстрел тунгуса, чего со мной никогда не бывало... Матка сделала несколько прыжков, упала и забрыкалась, как го­ворят простолюдины, а испуганный теленок как стрела бросился под вершину лежащей березы и спрятался в ее мохнатых ветках. Я, бросив штуцер на траву, поспешно кинулся за ним и хотел поймать его живого, так как схватил уже за задние ноги... но дальше ничего не помню, потому что, очнувшись после этого, увидел смеющегося тунгуса, который проворно заряжал свою вин­товку. На лбу у меня была порядочная шишка, на затылке тоже, правая рука ниже локтя и левое колено сильно болели. «Что, ка­ково? Будешь или нет впред ловить сохатых за хвост?» - на­смешливо спрашивал меня тунгус и коверкал русские слова на тунгусский лад. «Где теленок?» - спросил я. «Убежала, клёско-6 убежала, придет, скоро придет», - говорил тунгус. Я спустился к речке, умылся и перетянул мокрым платком свою голову, а по­том не без стыда и не совсем ловко подошел к тунгусу и сел возле него дожидать теленка. Убитая матка лежала на том же месте. Тунгус продолжал тихонько посмеиваться надо мной и два или три раза сказал: «Какой же ты дурак, найен (господин)!» Я невольно смеялся, хотя и крепко болела у меня голова. Действительно, не прошло и получаса, как из чащи явился теленок, тихо и боязливо подошел к лежащей матери и стал ее сосать. Какая бессозна­тельная невинность!.. В это время тунгус снова приложился и выстрелил... Надо было видеть радость и проворство тунгуса, когда он быстро соскочил с места и, неуклюже прискакивая, подбежал к добыче и стал разнимать ее на части... Я помог ему в этом. Потом тунгус разложил огонь и пажарил огромное количество мяса мо­лодого сохатенка...

Надо заметить, что мясо молодого теленка очень вкусно, соч­но и нежно, но если порядочно поесть настоящего сохатиного мяса, да еще парного (не остывшего), то чувствуется какая-то особенная тяжесть, обременение и позыв на сон. (Многие, быть может, скажут, что если сильно покушать и простого скотского мяса, так тоже будет тяжело и явится желание спать. Э, нет, господа, действительно парное мясо сохатого имеет это свойство, хотя его и немножко поесть.) Годовалые телята здесь называются лончаками, т. е. прошлогодними, потому что лони - значит прошлого года. Двухгодовалых телят зовут по-туземному наргучанами, а трех лет - третьяками. Эти последние в состо­янии совокупляться и оплодотворять самок. Сохатый растет и туч­неет до 6 и 7 лет, поэтому, надо полагать, век его продолжается от 25 до 35 лет. Сохатый бык 6 или 7 лет - самый сильный, бойкий и крепкий. Словом, в самом прыску, как говорится.

Сохатый - зверь чрезвычайно смелый, легкий, сильный и простоватый, по крайней мере таким его считают все сибирские промышленники, но мне кажется, что последнее не совсем справедливо, потому что простота сохатых заключается в том, что он смелее других зверей и меньше их боится человека, а это происходит от его отважности и надежды на свою силу; там же, где нужно, сохатый не прост - он хитер, а в крайности злобен. Сохатый хищных зверей не боится. Сила его действительно велика и достойна особого внимания. Нередко он, рассердившись и роя землю, что чаще всего бывает во время течки, отворачивает целые глыбы земли в несколько десятков пудов весом, а задними ногами бьет так сильно, что перебивает деревья толщиною в обыкно­венную оглоблю. Беда, если собака попадает под копыто соха­того - так и разорвет надвое, «так и скроит штаны», как говорят

промышленники. Бывают случаи, что сохатые бросаются на охот­ников совершенно неожиданно, врасплох, и тогда плохо несчаст­ным. Эта борьба с сохатым опаснее, нежели с медведем, потому что сохатый не подпустит к себе близко человека, а сам будет нападать на него, действуя рогами, зубами, передними и задними ногами. Медведя можно заколоть на поединке небольшим но­жом, а сохатого нет. Тут одно спасение - быстрый и меткий выст­рел. Конечно, такие случаи редки, но были примеры и на моей памяти, что сохатые убивали до смерти неопытных промышлен­ников. Молодых сохатых, телят, когда они еще малы, давят волки, медведи и рыси, но больших быков умерщвляет только одна рысь, которая бросается на них с деревьев прямо на спину и грызет им затылок до тех пор, пока животное не рухнет на землю. Говорят, что забежавшие в Забайкалье бабры также давят сохатых, напа­дая на них открытою силою. Зная по многим случаям силу и про­ворство бабра, можно этому верить.

Сохатый одарен превосходным слухом и обонянием, но зре­ние его слабо в сравнении с изюбром и хищными зверями, каковы волк и медведь. Он услышит неприятеля гораздо дальше, чем увидит. Почуя какой-нибудь треск и шорох, сохатый обыкновен­но сначала долго смотрит в ту сторону, настораживает чуткие уши, поводит ими, прислушивается, нюхает, и убедившись в опас­ности, часто не видя ее, тотчас спасается бегством. Чтобы испу­гать сохатого, не много нужно - достаточно, чтобы до него доле­тели звуки собачьих голосов или пахнуло на него запахом чело­века. Если же он не слышит ни того, ни другого, тогда к нему можно подойти очень близко, так что в этом отношении он очень сходен с медведем.

Сохатый не скачет, как коза, он бегает иноходью, и так сильно, что собаки с трудом его догоняют, причем сохатый закладывает свои рога на спину и несется, как стрела, по горам и долам, по густым сиверам и чащам тайги, ловко лавируя между деревьями и легко перепрыгивая огромные валежины. Как бы ни был глубок снег, сохатый бежит чисто, ногами не бороздит, как изюбр, чем и отличается от него резко по следу. Если сохатый после выстрела начнет скакать, это служит верным признаком, что он ранен, а в гоньбе это означает, что он устал, и тогда можно надеяться, что собаки его скоро остановят. Но если сохатый бежит иноходью и не сбивается, то ни за что не остановится.

След сохатого быка круглый, большой, резко отличающийся от следа матки, у которой он бывает узкий, продолговатый и не так велик, как бычачий. Все, что будет говориться относительно следа в описании изюбра, можно отнести и к сохатому.

Надо заметить, что сохатый, несмотря на всю громадность и страшную тяжесть, прелегко бегает по самым топким болотам и между высокими кочками никогда не запнется. Зато, будучи выгнан на лед, скользит, падает и не скоро может подняться на ноги. Вот тут-то и беда его, если близко собаки. Там, по зыб­кому болоту, где легко пробежал сохатый, никогда не пробе­решься и пешком, а не только что верхом на коне. Почему, если случится кому-либо испугать сохатого летом и прогнать через болото, отнюдь не бросаться его следом зря, а сперва посмотреть, можно ли по нему пройти или проехать. И на сохатого в этом случае не надеяться - он обманет так, что, пожалуй, не скоро и выберешься из болотной тины и мшары, а быть может, утопишь и коня. Матка сохатого не так опасна, как бык, и отважна только в то время, когда будет ранена или отелится. Она кричит только тогда, когда сильно чего-нибудь испугается или зовет теленка. Голос ее слабее и нежнее, чем у быка.

Сохатиный помет состоит из больших шевячков, имеющих вид в отдельности кедровых орехов, а слившись вместе - кед­ровой шишки или кукурузы. Он очень похож на изюбриный по­мет, только у сохатого шевячки несколько крупнее и круглее. Помет их изменяется со временем года, смотря по тому, какую пищу они больше употребляют в корм. Например, весною помет бывает всегда жиже и маслянистее, нежели зимою, потому что весною они едят свежие, сочные растения, а зимой - сухие, черствые, перемерзлые. Кроме того, помет у самца выпадает как-то слепившись вместе, а у матки шевячки не слипаются и распа­даются порознь. С начала июня месяца, то есть со времени по­явления овода, сохатый начинает ходить на озера и в омута (глу­бокие места) на речки. Надо заметить, что сохатый чрезвычайно хлипок, по выражению сибиряков, то есть слаб к оводу и боится его ужасно. Так как природа обделила сохатого длинным хвос­том и дала ему только короткий зачаток, которым он не может обороняться от докучливых мух, комаров и оводов, то он в са­мые летние жары всегда скрывается в тенистые, глухие места или же поднимается на гольцы высоких хребтов, где овода, или, как здесь говорят, паута, вовсе нет или мало. Беда, если полднев­ный жар застанет его на открытом месте и тучи паута облепят его со всех сторон. Он, бедный, хватает зубами укушенные места, трясет головой, хлопает ушами, мотает рогами, чешется задними и передними ногами и, наконец выбившись из сил, падает на зем­лю и валяется, но неотвязчивый овод все более и более лезет, кусает и раздражает зверя. Гачи (ляшки) его до того бывают искусаны, что кровь льется с них ручьями; и летом той длинной шерсти, которая висит у быка на гачах зимою, вовсе не бывает, потому что сохатые, желая избавиться от мух и паута, трутся гачами о деревья и вытирают всю шерсть догола. Вот почему со­хатые с нетерпением дожидают заката солнца и, лишь только спадет овод, опрометью несутся к озерам или речкам и купаются, причем они уши свои плотно прижимают книзу и ныряют под во­дой на большом расстоянии. Чем глубже или больше озеро или омут, тем скорее на него придет сохатый. Бывают случаи, что со­хатые в сильный жар и днем прибегают на озера или речки, чтобы искупаться, но ночью почти никогда не приходят. Самое обыкно­венное время их посещения воды - это вечер, когда солнышко закатится, жар спадет и овода не станет. Матка иногда приходит на эти места вместе с теленком и купается до тех пор, пока оконча­тельно не остынет от жара. Нередко сохатые, накупавшись досы­та с вечера, выходят из воды и ложатся на берегу до утра, а там, на солновсходе, снова искупаются и до появления овода уйдут опять в чащу леса. Летом сохатые ходят купаться почти ежедневно, ис­ключая пасмурных и ненастных дней, конечно в таком случае, ес­ли есть вода вблизи от того места, где поселились сохатые. Если же в тех местах озер мало, а речки неглубоки, то сохатые ложат­ся просто в воду, в мелкие горные речушки, болотины, лывы, калтусины и проч. и лежат, как свиньи; они убегают с вечера на близ­лежащие озера верст за 15 и за 20. Пробежать это расстояние для того, чтобы искупаться, сохатому ничего не значит. Вот только в этих случаях они обыкновенно отступают от своих правил и при­бегают к озерам и омутам позже, чем к близлежащим.

Кроме того, сохатые на озера ходят и для того, чтобы полако­миться болотными сочными растениями. Ибо они любят, как здесь называют, ир (корень, который снизу имеет листья, а вверху, на стоячем стволе, черную пушистую шишку в виде старин­ных помпонов на киверах). Сохатый, пришедший на озеро, сна­чала вдоволь накупается, а потом уже удовлетворяет своему аппетиту. Он обыкновенно, стоя в воде около берега и плотно при­ложив свои уши, опускает голову в воду, достает со дна озера ир, поднимает с ним голову кверху и наслаждается вкусным для него блюдом. Потом, прожевав и проглотив пищу, снова погружает голову в воду, снова достает ир и т. д., поступая таким образом до тех пор, пока не накушается досыта. Кроме того, он, как и все копытчатые животные, любят соляные ключи, солончаки и, наку­шавшись в озере горького ира и вдоволь накупавшись, иногда приходит полизать и соли для удобнейшего пищеварения, а быть может, и для заглушения горького вкуса, оставшегося от корня ира. На озера, омута, солонцы и на ир сохатые ходят вплоть до заморозков. Во время же самой течки они уже не ходят, хотя бы гоньба началась еще и по теплу.

Сохатый плавает чрезвычайно легко и свободно, а ныряет чрез значительное расстояние.

Если сохатый пришел на солонец или озеро, то уже все осталь­ные звери, которые были тут, тотчас убегают прочь, и пока не уйдет сохатый, ни коза, ни изюбр сюда не явятся. Странно, что сохатый любит все горькое, как, например: березник, осинник, сосновые шишки и, наконец, горчайший пр. Мясо его обыкно­венно отзывается серою и поэтому не совсем приятного вкуса, но очень здорово и питательно.

Сохатые точно так же, как лисицы, козули и другие звери, подвержены перекочевке из одного места в другое, с худых на добрые корма. Перекочевка эта зависит точно так же от выпаде­ния больших снегов в лесистых хребтах, где водятся сохатые, и когда снег завалит под свои сугробы всю низовую пищу, тогда сохатые, иногда в огромном количестве, спускаются с гор в доловые места, где снегу меньше, и живут в них до весны. Г. Гагемейстер в своем «Статистическом обозрении Сибири» (часть II, 1854 г., на стр. 267) между прочим говорит, что «в 1840 году снега были необыкновенно глубоки, отчего лоси в таком множе­стве спустились с Саянских гор, что крестьяне убивали их дуби­нами». В Забайкалье таких примеров старожилы не помнят; тут довольны и тем, если охотники счастливо бьют сохатых и из винтовок.