Производственная компания Сонар
Охота без границ. Питерский Охотник. Сайт для всех любителей охоты и рыбалки

Вход

Верхнее меню

Теги

Добывание козуль

 

Многочисленность диких коз, их вкусное и питательное мясо, теплая и легкая шкурка заставили обратить на козуль особое внимание ленивых сибиряков и придумать много различных лову­шек для добывания их. Кроме того, козуль множество бьют из винтовок, травят собаками и заганивают на лошадях.

Некоторыми ловушками добывают козуль во всякое время года, как, например, ямами и огородными пастями; другими же только в известное время, именно зимою, - это луками и поедными пастями.

Ямы требуют оседлости и труда, а потому туземцы, как народ кочевой, их не имеют, тогда как здешние крестьяне, казаки, поселенцы и горнорабочие (ныне сельские обыватели) владеют десятками и даже сотнями ям. Самое устройство ям требует некоторых условий, тесно связанных с успехом такого рода про­мышленности; ямы небезвыгодно делать только в таких местах, где коз много во всякое время года; они требуют непременного присутствия густого леса, а отнюдь не чистых, луговых мест. Их надобно располагать по лесу с таким уменьем, чтобы козы, переходя из одной местности в другую, непременно попадали на огороды, ведущие к ямам. А для этого нужно хорошо знать всю местность того края, где думаешь устроить огородные ямы: глав­ное, необходимо узнать те ходовые козьи места и их лазы, кото­рыми они постоянно ходят на жировку, на водопой или перебе­гают из одной пади в другую. Для этого охотнику нужно быть настолько опытным и обладать таким знанием дела, чтобы не выкопать ям там, где козули ходят редко. В этом случае посту­пают так: охотник при всяком удобном случае зимою примеча­ет по следам, где козули перебегают хребты, какими путями ходят на жировку, где держатся больше зимою, где летом, и тогда, узнав все их главные перевалы, он уже, соображая всю мест­ность, легко принимается за исполнение задуманного плана.

Обыкновенно прежде всего по определенному направлению рубится лес для огорода, потом из него делается самый огород, т. е. всем известная городьба из жердей таким образом, чтобы козуля не могла пролезть между ними. На известных перевалах или перелазах коз городьба прерывается, тут оставляются мес­та для будущих ям, так называемые здесь воротца: они бы­вают такой ширины, каковы ямы. Протянув таким образом огород иногда на несколько десятков верст, перерезав им не­сколько падей, ложков, хребтов и оставив несколько десятков или сот воротцев, принимаются за копание ям. Все это, понятно, делается по теплу, когда земля талая. Конечно, такие работы производятся больше артелями, семьями и весьма редко в оди­ночку.

Козья яма делается в длину сажень, а в ширину аршин и в глубину от 2,5 до 3-х аршин, т. е. таких размеров, чтобы в ней козуля могла свободно поместиться, но не могла выскочить. Сверху ямы делается обруб из плах или тонких бревен; он при­готовляется несколько меньших размеров, чем яма, так что, если его положить по краям ямы, верхнее ее отверстие будет длиною не более 23/4, а шириною 3/4 аршина. Это делается для того, что­бы яма сверху не обсыпалась, а чтобы этого же не было внутри нее, за обруб, по стенам ямы, ставится стоячий частокол из плах или жердей. Частокол ставится непременно стоймя и отнюдь не лежа; в противном случае зверь, попавший в яму, упираясь ногами в поперечные жерди, легко выскочит из ямы, чего он ни­когда не сделает, если частокол поставлен стоя.

Огород делается так, чтобы концы жердей в воротцах были наравне с обрубом ямы, для того чтобы козуля не могла пройти в воротцах по продольному обрубу ямы. Яма настораживается очень просто: сверху обруба вдоль кладутся две тонкие жердоч­ки, на них поперек накладываются прутики, а потом весь помост забрасывается ветошью, мелкими веточками, мхом, землею, сосно­выми шишками, козьим калом в летнее время, зимою же снегом, на котором искусственно делают козью тропу.  Само собою разумеется, что яма закрывается с такою аккуратностию, чтобы ее сверху приметно не было, и с такой ловкостью подделывается под окружающую почву, чтобы зверь не мог отличить ее от по­верхности земли, словом, не имел бы никакого подозрения в том, что тут накрыта яма. Понятно, что земля, выброшенная из ямы, разравнивается и забрасывается различным лесным хламом, а щепки сгребаются в кучу и сжигаются. Когда яма забирается частоколом, плахи, горбыли или жерди ставятся так, чтобы все находящиеся на них сучки смотрели книзу; в противном случае лисица или волк, попавшие в яму, опираясь на торчащие кверху сучки, свободно из нее вылезут. Вынутого из ямы зверя отнюдь не следует свежевать вблизи оной, но оттащить подальше; иначе зверь, заслыша кровь, не только не пойдет в воротца, но не осме­лится к ним и приблизиться.

В только что сделанные ямы трудно поймать какого бы то ни было зверя, потому что он, хорошо ознакомившись с тою местностию, где поселился, незнаком с таким новым устройством, ко­торого не примечал тут прежде. Кроме того, зверь слышит запах новорубленого дерева, видит белые обрубы жердей и проч., чего он с непривычки боится. Старый же огород и ямы уже не имеют запаха, обрубы их почернели от времени, звери привыкли к ним с юных дней - чего же тут бояться? Они смело идут в давно дожидающие их воротца и проваливаются в ямы. Хорошо сделан­ные ямы служат по нескольку лет кряду без всяких починок, а с поправками простаивают целые десятки лет. Одна беда - это лесные пожары, которые их не только портят, но даже иногда разрушают до основания.

Где козуль много, там нужно осматривать ямы по крайней ме­ре раз пять в месяц, а летом чаще. Самое удобное время для лов­ли козуль в ямы - весна и осень: весною они непрестанно бегают на увалы, а осенью, в гоньбу, снуют везде как угорелые и не заме­чают иногда и видимых опасностей.

Плохо хозяину, если к его ямам повадится ходить медведь; он станет раскрывать их и добывать попавшую в них личину; кроме того, он своими частыми посещениями отпугает козуль от ям, а ямы перековеркает так, что после и поправить трудно.

Около солонцов, солянок и ключей тоже иногда копают ямы на тропах, которыми ходят козули, и огораживают их неболь­шими изгородями. Неудобство их то, что они действуют только летом.

Подобным же образом ловят козуль в огородные и поедные пасти. Между огородными пастями и ямами только та разница, что в воротцах делаются пасти, а не ямы. Козули, не имея воз­можности пролезть сквозь огород, идут в воротца и попадают в пасти.

В воротцах на землю плотно кладется порог а, около него с одного конца вбиваются два крепких колышка b, g; на один из них, b, накладывается одним концом перекладина с, а другим - на конец мотыля d, который своей серединой лежит на верхушке колышка g. К другому концу мотыля d привязывается веревочка j с кляпушком i; один конец этого кляпушка подхватывается за верхнюю зарубку колышка m, а другой поддевается за верх­нюю засечку парогона (спуска) k, который, в свою очередь, и в одно время задевается за нижнюю зарубку колышка m. К верх­нему концу нарогона (спуска) к прикрепляется тоненькая волосяная сима о; она натуге протягивается чрез все воротца и при­крепляется к изгороди. Затем на перекладину с тихонько накла­дывается тяжелая опадная колода l - и пасть готова. Козуля, пролезая под опадную колоду l, заденет симу о, которая сдер­нет спуск k; тогда кляпушек i выскочит на зарубок, коромысло или мотыль d, давимый перекладиной с, свернется, с него упадет перекладина, а вместе с нею и колода l, которая и придавит ко­зулю поперек к лежачему порогу а, - и зверь пойман. 

Смотря на такую грубую машину, невольно думается, что она не успеет поймать проворной козули, а на деле выходит не так: козуля не успеет проскочить под колоду, как машина быстро окажет свое действие и придавит козулю к порогу. Мастера этого дела так тонко устраивают механизм, что пасть успевает ловить козуль и даже лисиц на всем скаку.

Механизм поедной пасти обыкновенно устраивается точно таким же образом, но устройство самой пасти иное. Поедная пасть не имеет огорода и пригодна только в зимнее время, тогда как первая может добывать козуль в продолжение всего года. Поедные пасти ставятся не в сиверу, как первые, а напротив, на чистых, открытых местах, на лесных увалах, куда зимою козули выходят на жировку. К опадной колоде привязывается поедь, заманчивый зеленый осиновый или березовый веничек. В огород­ные пасти попадают, кроме козуль, и другие звери, как-то: волки, лисицы, кабарги, медвежата и другие, а в поедные - только одни козули, потому что на такую приманку, как зеленый веничек, никакой другой зверь не идет.

Козуля, увидев поедь, прельстится зеленым веничком, подойдет к пасти и начнет закусывать, потом, разлакомившись, за чем-нибудь полезет под веничек, заденет за симу о и попадет под тяже­лую колоду.

Я уже упоминал выше, что козуль ловят луками, как волков (см. статью «Волк»). Устройство луков и постановка их одина­ковы. Только козьи луки становятся в других местах - зимой и летом около ключей, накипей, наледей, на козьих тропах, около зародов сена. Кроме того, козьи луки становятся иногда в воротцах огорода, если ямы еще не выкопаны или пасти не сруб­лены. Ставятся они и в томбоках. Томбок - это легкая городьба, устроенная таким образом: в лесу рубятся небольшие деревья по какому-нибудь избранному охотником направлению и валятся так, что они вершинками падают в одну сторону. Вершинки их оставляются на земле, а стволы поднимаются на их же пеньки, из чего и выходит как бы род городьбы. Где-нибудь между сруб­ленными деревцами, т. е. в томбоке, и ставятся луки. Козули, бродя по лесу и видя преграду в наваленных в одну сторону деревцах, идут в промежутки и попадают на поставленные луки. Зимою луки бьют крепко и так сильно, что убивают козуль наповал; летом же они отходят и бьют слабо, так что козы уходят далеко. Так как летом следить раненых коз гораздо труднее, чем по снегу, то луки ставятся больше зимою, чем в теплое время по черностопу. Вместо луков многие охотники настораживают старые винтовки, дробовики и пистолеты, заряжая их пулями, картечью, жере­бьями. Но такие самопалы становятся только летом на ночь, на две, около ключей, солонцов и солянок, на козьих тропах.

Во всех этих ловушках есть одно общее неудобство: малень­кие птички, садясь на продетые симы, зачастую спускают чутко настороженные пасти, луки и самопалы. Иногда охотник, издали вглядываясь в какую-нибудь свою машину, видит, что она упала или выстрелила; вот он торопится к ней, нудит коня, внутренне волнуется от радости, лицо его горит, сердце токает, язык ти­хонько лепечет: «Слава тебе, господи! Кого-то бог дал?» Нако­нец он подъезжает к ловушке и видит обман: ловушка разряди­лась, а иного нет. Месть наполняет его душу; он знает причину обмана, снова проворно настораживает ловушку и невольно с до­сады ругает виновниц птичек. «Чтоб вас черная немочь взяла, проклятых! Чтоб вас язвило, бесстыдницы!» - говорит он, садится на коня и едет далее к ловушкам, все еще досадуя и шепча какие-то невнятные слова...

Кроме вышеизложенных неудобств, надо упомянуть еще об одном: зимою, в большие снега, ямы иногда так заваливает, что настороженные помосты не в состоянии выдерживать массы навалившегося поверх снега, и они или оседают, или совсем проваливаются, обнаруживая ловушки, чего быть не должно; за этим надо строго смотреть охотнику и тотчас закрывать ямы, потому что козули и всякий другой зверь видя их, теряют доверие и потом не идут в воротца. Весною же другой недостаток: в не­настные дни, а особенно в гололедицу, покрытые снегом ямы Так крепко устаиваются, что козули свободно ходят через по­мосты и не проваливаются в ямы. Зимою, во время метелей, иногда так забивает снегом ямы и пасти, что их и откопать не­возможно, а к изгородям набивает такие суметы, что козули по ним преспокойно переходят через огороды. Хорошо сделан­ные пасти служат иногда очень долго хозяину и приносят боль­шую выгоду, но один лесной пожар - и они гибнут десятками, сотнями.

Касательно устройства пастей между сибиряками ходит забав­ный рассказ о том, как один ссыльный, находясь в бегах, посе­лился в лесу и пропитывался за счет пастей, добывая попавшихся в них козуль. Бродяга, как не охотник, не знал устройства пастей и не мог настораживать те ловушки, из которых добывал козуль: поэтому, чтобы узнать их механизм, он отправился к одной пасти и хотел ее спустить, чтобы посмотреть ее действие. Не понимая, в чем дело, он зашел с той стороны, где помещен механизм, и тронул не настороженную симу, а самый спуск: пасть упала, но бродяга не видал ее действия, потому что мотылем (коро­мыслом) его так сильно ударило в лоб, что несчастный свалился без памяти. На этот раз приехал хозяин, привел его в чувство и увез домой. Смеху было много, когда бродяга пресерьезно рассказы­вал о такой чудесной штуке. «Вдоль всю каторгу прошел, - гово­рил он, - а такой диковины не видывал. Да она, проклятая, бьет и колотит и под себя воротит!..» - Конечно, хозяин, как истый си­биряк, был очень доволен таким изречением.

Козуль ловят еще петлями в продолжение целого года, но способ этот мало употребителен, хотя и прост. Петли ставятся на козьих тропах, около ключей, солонцов и солянок, а в течку - по тем местам, где больше бегают козули. Конец петли привязы­вается к небольшим молодым деревцам, а самая петля настора­живается над тропой. Если петлю укрепить к большому дереву, которое настолько крепко, что не делает ни малейшего прогиба от усилий человека, то коза, попавшая шеей в петлю, бросив­шись в сторону, непременно оборвет петлю и уйдет, тогда как петля, привязанная к молодому, гибкому дереву, всегда устоит и удержит козулю на месте. Некоторые промышленники привя­зывают петли к воткнутым в землю кольям. Козуля, попав в та­кую петлю, бросается, выдернет кол, отчего петля не оборвется, но не уйдет и козуля, потому что кол непременно заденет кусты или деревья и остановит добычу. Самые петли делаются из креп­кой конопли и сучатся в три или четыре пряди, так что бывают толщиною в женский мизинец. Перед постановкой петли натира­ются землею, березовыми или лиственничными свежими веточ­ками, чтобы не были приметны и не имели человечьего запаха. На козулю петля становится так, чтобы верхний ее край хватал по пояс, а нижний на четверть не касался бы земли. Петля де­лается удавкой, т. е. такая, которая, раз затянувшись, не раз­вяжется. Вся длина петли не более сажени. Были случаи, что в козьи петли попадали волки, лисицы и медведи. Мясо задав­ленных коз не вкусно и потому не имеет того значения, как застрелянных; оно известно под названием давленины.

В Забайкалье множество козуль истребляется винтовками. Ружье не требует того, чтобы козуля сама подошла к нему близко. Нет, меткая пуля зоркого промышленника достает козулю нередко за 100 и более сажен, не только стоящую, но и бегущую во всю козью прыть. Винтовка не требует ни определенного места, ни урочного времени; где побывал охотник, там побывала и она, ни горы и овраги, ни речки и болота - ничто ей не преграда; часы досуга охотника - вот ее время.

Самая скудная ружейная охота на коз зимою, потому что ко­зули при оголившемся лесе далеко видят охотника, а еще дальше слышат тяжелую зимнюю поступь или поездку верхом. Скрасть козулю зимою, т. е. подобраться к ней на меру выстрела, чрезвы­чайно трудно, разве в ветреный день, а в тихий морозный почти невозможно. Зимою большею частию стреляют козуль посред­ством облавы, как здесь говорят - облавят козуль, а выражаясь по-туземному - сориданить или ургечить. Впрочем, эти два выра­жения переделаны уже с туземного русскими промышленниками, которые зачастую употребляют их в обыкновенном разговоре, как и многие другие туземные слова. На облаву собираются несколь­ко промышленников, сговариваются, куда ехать, на сколько дней, откуда начать облаву, где кончить. Приехав на место, промыш­ленники разделяются на две партии. Одна (большая) отправляется садиться на места (в засаду), а другая едет гнать коз на стрел­ков. Весь успех этой охоты заключается в знании местности, в уменье избрать места для засады и в искусстве «загонщиков» нагнать козуль на стрелков. Для засады избираются известные перевалы коз, которыми они бегают из одной пади в другую; мес­та эти большею частию узкие лога в вершинах падушек и сед­ловины на хребтах. Следует ли говорить о том, что стрелки в засаде не должны ни говорить, ни курить, ни ходить, а сидеть или стоять тихо и, насторожив глаза и уши, ждать козуль с той сто­роны, откуда они должны прибежать. Конечно, охотник должен быть готов к выстрелу каждую минуту, иначе он может упустить дорогую добычу, ибо часто случается, что вместо козуль прибе­гают лисицы, волки, изюбры, сохатые, кабаны. Погонщикам то­ропиться не следует, им нужно рассчитать время так, чтобы дать зайти на места стрелкам, в противном случае они могут испор­тить все дело, потому что козули успеют пробежать через пере­валы раньше прихода стрелков. Гнать нужно не торопясь, а испод­воль продвигаться вперед, постукивать об деревья палками и из­редка покрикивать. Козы, услыша приближение человека, не то­ропясь, бросятся бежать в противную сторону на которого-нибудь из охотников на перелазах. Замечу, что козы бегут большею частию густолесьем, чащей и редко чистым местом или редколесьем. В тех местах, где часто облавят, козы до того привыкают к этой охоте, что пускаются на хитрости и нередко надувают погонщиков; заслыша стук и крики, они не бегут на засады, а бросаются навстречу загонщикам или же остаются на месте и прячутся, пропуская мимо себя охотников. Вот почему в таких местах загонщикам нужно быть внимательными ко всякому предмету, чтобы не проехать мимо затаившихся коз или не про­пустить навстречу бегущих. Тут не лишнее и собаки. Нередко козули прибегают и к такой хитрости: заслыша или завидя охот­ников, становятся на коленки и прячут головы под кусты, вале­жины, горелые пни, вероятно думая, что если они спрятали свои головы, то их и не видно. Стрелкам, завидя приближающихся козуль, должно немедленно приготовиться к выстрелу, и как только они подбегут в меру, нужно чем-нибудь стукнуть, кашля­нуть, каркнуть по-вороньи или рявкнуть по-козьи, отчего козули тотчас остановятся и начнут прислушиваться, тогда и стрелять. Если же козы бегут во всю прыть, с заложенными назад ушами, значит, что они сильно испугались, и тогда уж нужно стрелять на бегу, ибо они ни за что не остановятся. Часто козы, подбежав к засаде, вдруг останавливаются сами; тогда, если не в меру выстрела, охотнику нужно сделаться истуканом - не пикнуть, не шевелиться, не моргнуть, как говорится: малейший шорох или движение охотника, замеченное козулею, заставит ее убежать ми­мо. Понятно, что при облаве козуль нужно соображаться с духом, то есть гнать коз по ветру, а не против, потому что в последнем случае они услышат запах стрелков.

Облаву можно производить влюдном (то есть многим охот­никам), если места не тесны (обширны), и впятером, вчетвером, втроем, даже вдвоем, если места узки.

Охота за козулей

Охота за козулей

В ветреную погоду облавить неудобно, да и козули не бегут, куда бы им следовало, а вертятся во все стороны. В сильный ветер лучше ходить скрадом по густым падушкам и высматривать ко­зуль по чащам и густолесью, куда они тогда прячутся. В погоду они смирны, ибо не слышат шороха приближающегося к ним охотника: шум ветра и скрип деревьев заглушают даже самую тяжелую поступь.

Великим постом по насту в нашем крае травят коз собаками или же гоняют на лыжах и на лошадях. Чем глубже снег, тем скорее устает козуля и ближе пускает охотника на выстрел. В слишком глубокие снега ездить на лошадях невозможно, тогда лучше на лыжах. Вся охота состоит в том, что охотники бегают на лы­жах или ездят на лошадях не торопясь, а исподволь, следом за козулями и не дают им покоя. Если с утра постоянно пресле­довать козуль, то к вечеру, даже к обеду (смотря по глубине снега) они начнут останавливаться и пускают на выстрел, а если двум или трем охотникам приударить на них посильнее, то можно загнать козуль до того, что они лягут, и тогда их можно переко­лоть ножом или взять живьем. С хорошими собаками охота эта еще легче. Некоторые охотники и в одиночку скоро заганивают козуль. Конечно, за одной козулей нет расчета гнаться промыш­леннику, но за табуном есть свой интерес; случается, что два-три охотника, преследуя табун коз, вырезают его до последней головы; одному же сделать это невозможно, потому что козули, видя беду, разбиваются и бегут в разные стороны. Преследуемые козы бегут всегда одна за другой и скачут прыжок в прыжок с уди­вительной аккуратностию; передовые козы обыкновенно меняются по очереди, ибо первой козе проламывать снег трудно, и она скоро утомляется. В крепкий наст козы обдирают себе ноги до того, что из них льется кровь, это и служит верным признаком скорой добычи для охотников.

Зимою в небольшие снега некоторые промышленники с хоро­шими винтовками ездят за козулями в объезд на санях, в оди­ночку. Сани для этого делаются о трех вязьях, на высоких ко­пыльях. Завидя где-либо коз, охотник шагом объезжает их во­круг, как бы проезжая мимо, отчего козы, привыкшие видеть крестьян, как они ездят в лес за дровами, стоят на месте; про­мышленник, подобравшись к ним на дальний выстрел, не оста­навливая лошадь, тихонько сваливается с саней и стреляет любую козулю. Где коз много и места таковы, что на санях можно ездить без особых затруднений, там охота эта добычлива. Все неудобство ее заключается в том, что приходится далеко стрелять, зато бывает, что на одну пулю попадают по две и по три козули, потому что козы имеют обыкновение, стоя на месте и дикуя на что-нибудь, собираться в кучу и близко друг к другу.

Случайно стреляют козуль на ключах, накипях, наледях, ку­да они приходят зимою пить и лизать лед, а также около зародов сена, на увалах и солнопеках, куда выходят кормиться.

Весною самая лучшая охота на увалах, когда они совершен­но оголятся и на них покажутся цветочки ургуя, потом и свежая зелень, тогда как в сиверах и падушках лежат еще густые сугробы снега. Охотник, зная время выхода козуль на увалы, о чем я уже говорил выше, караулит их с винтовкой. Он тихо ходит и высматривает козуль, если места обширны, или же сидит около выходов и ждет их появления. В тесных местах выходы узнать необходимо, иначе трудно убить козулю. Сидеть или хо­дить нужно как можно тише и осторожнее, чтобы чем-нибудь не стукнуть или не шаркнуть; для этого на ноги надеваются так называемые прикопотки (толстые волосяные чулки): в них хо­дить мягко и удобно, от них нет никакого шуму. Не потому ли эту охоту так любят здешние промышленники, что она самая труд­ная? Плохие охотники, зная себя, не сунутся на увалы. В самом деле, скрасть козу на чистом солнопеке - вещь мудреная, тре­бующая навыка и особенного таланта, как говорят зверовщики. Увидав козулю издали, нужно сообразиться с местностью, от­куда бы лучше подойти к ней, чтоб она не заметила, узнать, откуда тянет воздух, чтоб не пахнуло на нее запахом, которого она так боится. Скрадывать нужно с такой осторожностию, чтоб самому не слыхать своей поступи; подходить только в то время, когда козуля ест, и стоять неподвижно, когда она чухает (глядит, слу­шает). Не беда, если козуля увидит неподвижно стоящего охот­ника; ей не различить человека по фигуре от пня даже на близком расстоянии, особенно когда лица его не видно. Иногда на пяти саженях козуля не может отличить охотника от пней и кустов. Недаром ее называют дикошарой. Кто хорошо скрадывает на то­ках глухарей, тот может надеяться, что изойдет и козулю. Я все­гда любил смотреть на здешних ловких зверовщиков, когда они подходили к козулям. Это своего рода высокое искусство. На­вык, легкость, проворство в движениях - удивительны. То он, как тень, крадется на цыпочках, держа перед собой готовую к выстрелу винтовку, устремив зоркие глаза в одну точку, то он ска­чет и бежит с легкостью кошки, то ползет, как червяк, то вдруг останавливается и стоит, как статуя, едва переводя дыхание.., А вот, смотришь, он прицелился, словно прирос к своей забав­ной винтовке, затаил дыхание, будто замер... еще мгновение, на полке вспыхнуло, раздался выстрел... Еще дым не успел разойтись по воздуху и сизым облаком висит над поляной, как промышленник уж докалывает свалившуюся козулю и радостно шепчет: «Слава тебе, господи! - Еще не последняя!..»

Когда зелень появится везде и козули перестанут ходить на увалы, начинается охота на пик, или, лучше сказать, варвар­ское истребление маток-козлух. Охота состоит в том, что про­мышленники ходят по таким местам, где ягнятся козлухи, и пи­щиком, подделанным под голос молодых козлят, подманивают отелившихся матерей и бьют их из винтовок. Пищик, или пикулька, делается из бересты, она небольшая и похожа на неплотно сложенные две  половинки вдоль расколотой косточки черно­сливенки; пикулька вкладывается в рот плашмя, в нее грудью вдруг вдувают воздух и вместе с тем раскрывают немножко губы, отчего происходит писк, совершенно сходный с писком молодых анжиганов. Козлухи, заслыша фальшивые звуки, думают, что кричат их дети, опрометью бросаются на то место, где пикнул охотник, и попадают на пули. В густых кустах козули так близко прибегают к охотнику, что их закалывают иногда винтовочными сошками, которые на концах бывают окованы. Охота эта не так проста, как кажется покуда по моим запискам. Научиться пикать не хитро, но пикать так, чтобы приманивать козлух, - вещь мудреная. Некоторые охотники всю жизнь свою учатся пикать и до гроба не выучиваются. Ходя за козами, пикать надо не повсе­местно, а на избранных пунктах, и то не часто, а редко, пикнуть пять, шесть раз, подождать, оглядеться, потом опять пикать; если козуля близко и слышит писк, то непременно прибежит к охотнику; если же пикать часто и постоянно, то козули узнают обман и не придут. Пикающему охотнику надобно быть всегда наготове, потому что козули бегут на пик скоро и почти не останав­ливаются, а набежав близко и распознав охотника, тотчас убегают. Когда козлята еще малы, то козули с таким азартом бегут на пик, что нередко бросают своих анжиганов, которые в это время со­сали их вымя. Когда же козлята подрастут, окрепнут и начнут ходить вместе с матерью, тогда уже козлуха на пик не идет, этим и прекращается охота на пик, что бывает около половины июня. Гураны вовсе нейдут на пик; они в это время живут отдельно от маток и, как холодные отцы, совсем не участвуют в выкармли­вании молодых козлят. Зато вместо них на пик охотника нередко прибегают лисицы, волки и медведи. Последние в особенности лакомы до анжиган; они нарочно бродят по таким местам, где ягнятся козлухи, и, заслыша настоящий или поддельный пик, без церемонии являются на место пика. Поэтому там, где есть медведи, нужно быть осторожным и всякую минуту готовым к бою, потому что звери, заслыша пик анжиганов, тихонько под­крадываются к таким местам, а подобравшись близко, вдруг бро­саются без ошибки в ту самую точку, где раздался последний звук писка, чтобы схватить козленка на месте. Многие зверов­щики, подметя промышляющего мишку, уверенные в себе и при­готовившись смело и без ошибки встретить его свинцовой пилюлей, нарочно приманивают к себе зверя поближе. Мне рассказывали такие молодцы охотники, что медведи, раньше услыша пик охот­ника и подобравшись близко к нему, долго прислушиваются, а после тихо повторенного писка прилегают к земле и еще при­слушиваются, как кошка, готовясь к последнему прыжку; в это-то самое время промышленники верным выстрелом в голову кла­дут их на месте. Кажется, как это просто - взял да и выстрелил медведю в голову в пяти или десяти саженях, вот и вся недолга. А мы спросим читателя: нельзя ли сравнить таких сибирских зверовщиков с прославившимся по всему миру Жераром? Неужели нет? По-моему, можно. Быть одному среди тайги, подметить огромное косматое чудовище и подманить его нарочно к себе на близкую дистанцию, хладнокровно прицелиться из простой си­бирской винтовки, да еще с кремневым замком, не имея за поясом запасного револьвера или саженной рогатины, метить прямо в го­лову страшному зверю и наконец спустить неверный замок без особенного биения сердца... Воля ваша, такая отвага и сила ха­рактера выходят из общей мерки обыкновенной охотничьей удали! А таких зверовщиков еще много в широкой Сибири.

Охота на солонцах и солянках уже известна читателю из статьи «Сохатый» и «Изюбр». Такова же она и на диких коз. Приготовление солянок, устройство сидьб и лабазов для караула изюбров и сохатых, я думаю, помнит читатель из тех же статей. Повторять одно и то же скучно. Скажу несколько слов о козулях, как они посещают солонцы и солянки, чтобы отличить их от упо­мянутых зверей. Я уже говорил выше, что козули на солончаки начинают ходить рано, когда солончаки только что станут отхо­дить (оттаивать) после долгой, холодной зимы. Поэтому на те солонцы, которые лежат на солнечных пригревах, козули ходят го­раздо ранее, чем на те, которые лежат в сиверах, в густо зарос­ших падушках, в тени. Сначала козули как бы мимоходом по­сещают солонцы и солянки; пробегая на зеленеющие увалы, они рано и ненадолго приворачивают к ним, как бы для того, чтобы отведать солененького и тем возбудить и без того хороший ап­петит. Когда же зелень появится везде, козули приходят на со­лонцы позднее и бывают на них долго. Там, где козуль много, а охотников мало, они идут на солонцы без особой застенчивости; там же, где их часто пугают, козули, быстро прибежав к солон­цу или солянке, выходят на них с удивительной осторожностию и боязнию. Подходя к ним тихо, они часто останавливаются и прислушиваются - нет ли кого? не зашарчит ли кто-нибудь? Если все тихо, сомненья нет, они подходят ближе, выставляют из кустов одни головы и снова прислушиваются, обнюхивают, вглядываются во все предметы и, если тут ничего не оказалось, идут на самый солонец уже смело. Иногда они нарочно бросают­ся от солонцов, как бы чего-нибудь испугавшись, а потом вдруг останавливаются и прислушиваются, словом, поступают так же, как изюбры. Вот почему и не следует изменять что-либо в старых сидьбах или лабазах, а тем более переменять их места, к которым козули уже привыкли и не стали бояться. Если же необходимо сде­лать новую сидьбу и при том в другом месте, то старую трогать не надо, а оставить ее там, где она была, потому что козы по при­вычке будут смотреть на нее и новую, пожалуй, совсем не заметят. Были случаи, что охотники засыпали в сидьбах, а козули, долго разгуливающие по солонцу, подходили к самым сидьбам и чеса­лись об их колышки, находясь в нескольких вершках от тихо спящих охотников, потом, чего-нибудь испугавшись, вдруг бро­сались и перепрыгивали через сидьбы. Я знаю один подобный при­мер, за истинность которого ручаюсь. Два промышленника сидели однажды на двух разных солонцах, которые находились не далее полуверсты один от другого. Охотник, сидевший на верхнем солон­це, прозябнув с вечера, заснул, и так крепко, что не слыхал, как козуля подошла к самой сидьбе и каким-то образом попала голо­вой между сошек поставленной винтовки, приклад которой нахо­дился в сидьбе и упирался своим концом в колени лежащего под потником (войлоком) охотника, так сладко предавшегося морфею. Козуля (это был огромнейший гуран), вероятно почуя запах охотника, должно быть, вдруг подняла голову и запута­лась рогами в сошках. Винтовка полетела на ноги промышлен­ника, который, очнувшись и услыша рев козули, машинально вскочил на колени и успел схватить гурана одной рукой за ухо, а другой за один рог, но испугавшись, в свою очередь, не мень­ше козули, закричал во все горло. Все это было дело одной се­кунды; гуран, перепугавшись еще больше, чем дико кричавший охотник, стал биться, лягаться, пятиться, вытащил охотника из тайника и несколько минут волочил его и винтовку по мокрому и грязному солонцу. Все это было так быстро, что охотник, крепко держась за добычу, не успевал вскочить на ноги и потому на коленках и на брюхе таскался за сильным гураном, «пере­считывая лбом и грудью грязные, слизкие кочки солонца», как он после, смеясь, говорил сам. Товарищ его, сидевший на другом солонце, быть может также забывшийся среди ночи и обдан­ный холодной росою, услыхав рев и крик, тоже сильно испугал­ся, думая, что на его соседа напал медведь, схватил скорее вин­товку и опрометью бросился на выручку, спотыкаясь и падая в кочках. Запыхавшись, прибежал он к месту арены, не вдруг узнал ссорящихся и потому несколько раз бросал винтовку свою на сошки и хотел стрелять, но провидение спасло борюще­гося охотника: в то самое время, как подоспевший товарищ хотел спустить курок в ползущего на карачках охотника, быв­шего в толстой черной крестьянской шинели, принимая его за медведя, у борца спала с головы орогда (козья шапка с ушами), тогда только прицеливающийся охотник, заметя это и побледнев, бросил винтовку, осмелился подбежать ближе и заколол гурана ножом. Это не анекдот, а факт, бывший около Ашиньгинского пограничного пикета летом 1855 года. Чем свежее погода, тем лучше идут козули на солонцы и солянки; в тихую же пасмурную ночь они редко их посещают, а во время грозы совсем не ходят. Часто случается, что козули, пришедшие на солонцы, чем-то про­изводят особые глухие звуки, похожие на то, как если бы выго­варивать невнятно «трррип, тррррип». Я не мог удостовериться, чем это они делают, но промышленники уверяют, что козули тррррипкают лопатками, Насколько это справедливо - не знаю.

На озерах бьют козуль из винтовок, точно так же, как сохатых, карауля их по вечерам, по ночам и утрам в потаенных сидьбах. В жаркие летние дни козули любят бродить около горных ре­чушек, прячась в кусты от несносного паута и мошки; в это время промышленники, или возвращаясь с ночной охоты, или отправясь нарочно по речкам, высматривают козуль, скрадывают и стреляют из винтовок. Скрадывать их в это время легко, потому что они, отбиваясь от паута, хлопая ушами, мотая головой и ля­гаясь, наконец, находясь около журчащей речушки, не слышат шагов подходящих промышленников.

В куктен, козью гоньбу, козуль истребляется множество. В это время бьют гораздо больше гуранов, чем козлух. Промышлен­ники тихо ходят по таким местам, где более гонятся козули, и, замечая их издали, скрадывают и стреляют. Часто случает­ся, что в гоньбу козули сами прибегают к охотникам так близ­ко, что их иногда закалывают винтовочными сошками или стреля­ют в упор. Это случается преимущественно с гуранами; они, отыскивая козлух или преследуя беглянок, с таким азартом но­сятся по лесу, по козьим тропам, что не замечают караулящих их охотников, даже не слышат их крика, старающегося остано­вить бешеных кавалеров хотя на одну секунду, чтобы половчее посадить в них меткую пулю. Поэтому часто приходится стре­лять на бегу. Найдя двух бодающихся гуранов, сперва стреля­ют обыкновенно слабейшего, и когда он упадет, победитель, не слыша выстрела, налетает на труп противника и бодает его еще лежачего - такова злоба освирепевшего любовника! Если же сначала застрелить победителя, то побежденный, радуясь слу­чаю, что его сильный соперник упал, проворно убегает, тогда как в первом случае победитель, вымещая свою неудачу или злобу над трупом убитого, дождется другого выстрела и рух­нется тут же на землю, рядом с бывшим его соперником. Бой разъяренных гуранов всегда сопровождается довольно сильным хрипеньем и пыхтеньем, которые слышны за несколько десятков сажен. Промышленникам звуки эти хорошо известны, и чуткое их ухо никогда не заставит охотника пройти мимо ссорящихся ловеласов. В местах, где коз много, в гоньбу охотники караулят козуль на их тропах и перелазах, когда козули по вечерам и утрам, даже днем сами приходят на пулю к притаившимся промышлен­никам*.

* Надо заметить, что все копытные звери - козуля, изюбр и проч., - жируя в лесу или в степи и не подозревая присутствия врага, бывают на вид как-то толсты, тучны, с большими отвислыми брюшинами - тогда охотнику целить в них ловко. Если же они чуют врага, то всегда подби­раются, подтягивают брюхо, делаются гораздо тоньше - словом, несрав­ненно меньшими на вид; все это совершается в одну минуту, и тогда по­пасть в них пулей гораздо труднее. Эта очевидность служит хорошим при­знаком для охотника и рельефно указывает ему, слышат его животные или пасутся без всякого подозрения.

Осенью, после гоньбы, козули начинают линять и получают барловую зимнюю шкурку. В это время лучшая охота на ягодни­ках; козули по утрам и вечерам, даже днем выходят на них покушать синей голубицы и румяной брусники, а промышлен­ники в те же часы идут туда же, для того чтобы, увидав ягодниц, подойти к ним поближе и, выбрав любую, свалить себе на завтрак. На ягодниках бьют множество козуль в нашем крае, охота довольно проста, а барловая шкура козуль в это время имеет свою прелесть - она прочна и ценна.

Ворочусь несколько назад, к облаве козуль, и скажу еще, что облавить их можно во всякое время года, даже летом, что здесь и случается нередко. Только в гоньбу почти никогда не облавят коз: они, занявшись любовными отношениями, не слушают за­гонщиков и не бегут на засады; тогда их гораздо лучше стрелять так, как я говорил выше.

Освежевать убитую козу чрезвычайно легко. Часто случается, что промышленник, добыв козулю и не имея при себе ножа, рас­парывает шкурку на брюхе и внутренних частях ног - крем­нем (от постоянного спутника - огнива), а сдирает ее руками, ибо она чрезвычайно слабо держится на мясе. Кремнем же или острым осколком простого камня распарывает он брюхо, вы­пускает внутренности, ноги в суставах ломает на коленке - и козуля готова, свежевание кончилось, промышленник взваливает добычу за спину или вяжет в торока и везет, куда ему нужно. Кроме того, здешние охотники после снятия шкурки с козу­ли вырезают со спины так называемую здесь шигду. Шигда - это две волокнистые желёзки в ладонь шириною и вершков 8 или 10 длиною, они находятся у козули на спине, по бокам стано­вого хребта. Шигду отделяют ножом от мяса, высушивают, раз­дирают вдоль по волокнам и приготовляют превосходные крепкие нитки, которые здесь называются жилками. Жилки гораздо креп­че конопляных ниток и употребляются преимущественно на шитье обуви, шуб и козляков.

В козистых местах хорошие промышленники убивают иногда в день коз до десяти. Конечно, такая добыча редко бывает, но коз по 5 и по 6 и ныне убивают в один день без особого за­труднения. Промышленники, чтобы не терять времени, обыкновен­но оставляют добычу на месте убоя, тем более если они ходят, а не ездят верхом, прячут их под валежины или вешают на де­ревья, а после, в свободное уже от охоты время, едут на лошадях и доставляют убоину к табору.

Почти все здешние промышленники, убив козулю, любят есть сырые почки, пока они еще дышат жизненной теплотой, а некоторые едят даже сырую печенку и селезенку. Сырые козьи почки я едал, они довольно вкусны и сочны, но другие внутрен­ности не пробовал. Туземцы же, застрелив козулю весною или летом, тотчас бегут к добыче и прежде всего высасывают из сосцов молоко. Они говорят, что оно жирно, сладко и вкусно.

Летом в 1858 году ходил я рано утром в окрестностях Лунжанкинского золотого промысла (в Нерчинском горном округе) по небольшой, густо заросшей падушке и высматривал козуль, ко­торые начинали уже гнаться. Утро было ясное, жаркое, мне уда­лось увидеть одного гурана, который гнал матку и юркнул в ку­сты саженях в 70 выше меня. Я поторопился и побежал к тому месту, как вдруг, не пробежав и 15 сажен, услышал шорох в кус­тах, и мне показалось, что там кто-то шевелится. Я остановился, быстро приготовившись к выстрелу, и стал прислушиваться и вглядываться в то место, где мне что то помаячило, по выраже­нию зверовщиков. Долго стоял я в таком положении, не мог уз­нать причины шороха и хотел уже идти далее, как вдруг шорох послышался снова, и я увидел в кусту над самой землей что-то зашевелившееся. Я приложился и хотел уже выстрелить, но оста­новился, чтобы хорошенько высмотреть зверя и вернее посадить пулю. Призрак опять пошевелился, я снова приложился и опять не выстрелил по той же причине. Наконец я увидел что-то белое у шевелящегося предмета, который был от меня не далее 20 са­жен. Меня это поразило, я тотчас опомнился и стал придумывать, какой бы это был зверь, но, быстро передумав, сообразил, что ле­том ни у одного зверя нет ни одной части белого цвета. Я неволь­но содрогнулся, опустил винтовку и громко спросил; «Кто тут?» Молчание. Я опять: «Кто тут?» Молчание. Всматриваясь при­стальнее, я успел разглядеть около белизны старый сапог, «Что за штука, - думаю, - неужели это кто-нибудь подстерегает меня?» Кровь прилила мне в голову, и так сильно, что у меня тот­час же заболела голова, дрожь пробежала по всему телу, сердце хотело выпрыгнуть. Но я скоро опомнился, снова приложился и закричал: «Кто тут, говори, а то убью сразу!» Опять молчание. Я повторил тот же крик и прибавил, что спрашиваю в последний раз. Тогда куст распахнулся, и из травы выскочил человек бога­тырского склада; он тотчас же упал на колени, снял шапку и ска­зал дрожащим голосом: «Батюшка, ваше благородие, пощади, го­лубчик!» Я узнал его. Это был ссыльнокаторжный И. Г-в, который накануне бежал с промысла, но заблудился, ночевал в лесу, а утром, увидев меня, спрятался в куст. Не будь у него на ногах белых казенных холщовых порток, я бы убил его, как козленка. Выслушав это, он только покачал головой, вздохнул, у него на­вернулись слезы, и он смело сказал: «Ну что же, ваше благородие, туда бы и дорога. Двум смертям не бывать, а одной не миновать, значит, не судьба моя! Так, верно, богу угодно! Еще не надоел я ему. грешник»... Спросив его, не хочет ли он воротиться в про­мысел, и получив отказ, я дал ему рубль серебром и сказал: «Мы с тобой не встречались». «Слушаю, ваше благородие», - был ответ, и он, как козуля, побежал по кустам. Я воротился и целый день не мог есть; долго тряслись у меня руки и ноги, и до сих пор я не могу забыть этот случай, этого несчастного, его смелую физиономию, его навернувшиеся слезы...